Понедельник, 10 сентября 2018 10:35

Голос блокадного Ленинграда Избранное

Автор

77 лет назад над Ленинградом сомкнулось блокадное кольцо

8 сентября проживающие в Алматы бывшие ленинградцы-блокадники (их сейчас осталось 57 человек из 138), представители коммунистической народной партии и консул Российской федерации Ирина Перверзева собрались в Парке им. 28 панфиловцев на день памяти: этот день был началом 872-дневной блокады их родного города. Возложили цветы у Вечного огня и у тумбы городу-герою Ленинграду, поговорили, вспомнили тех, кто ушел...

Воскресшая из мертвых

- В феврале 1942 года, спасая от смерти, меня отправили … в блокадный Ленинград, - рассказывает Галина Федоровна Измайлова, учительница Алматинской школы-гимназии №38. - Я родилась в феврале 1941 года в Белоруссии в семье военных. Когда Брестская крепость пала, меня, пятимесячную, привезли в деревню Верещино Новгородской области, где жила мамина мама. Но в 1942-м году и эти места тоже оказались под врагом. Наш дом забрали на постой для немецких солдат, а бабушка со дня на день ждала смерти: кто-то донес на нее, что в Красной Армии служат ее дочь и зять – мои родители. И тогда она приняла безумное решение - отправила меня и свою младшую дочь, мою 12-летнюю тетю Капу, через замерзшую Ладогу к своей сестре в Ленинград.

При нас не было документов, следовательно, продовольственных карточек нам не полагалось. И Прасковья Васильевна Шабунина (бабушкин сестра) определила нас в детский дом. У меня сохранился акт обследования от 29 апреля 1942 года, где написано «Немедленно оказать содействие в обеспечении продовольствием детей военфельдшера Горбуновой Людмилы Ивановны».

Когда меня просят рассказать впечатления от блокады, я могу вспомнить только голод и умирающих на ходу детей. Вот идет-идет ребенок и падает, и уже нет его. Я видела, как люди ели крыс, собак, а матери, чтобы спасти младенцев, кормили их кровью из собственной вены.

В детском доме я пробыла при живых родителях до 1953 года. Дело в том, что мой отец, воюя на Ленинградском фронте, весь свой офицерский паек окольными путями пересылал бабке Шабунихе. Когда же блокада была снята, она, опасаясь, как бы отец не потребовал его обратно, соврала, что я погибла. В 1951-м, перед смертью, призналась ему, что я, возможно, и жива. И он два года разыскивал меня по всем детдомам Советского Союза. С матерью они в это время были уже в разводе, у каждого была своя семья. Найти меня было непросто. Когда нас, детей из блокадного Ленинграда, отправили подкормиться на территорию освобожденной Польше, меня хотела удочерить польская семья, я ведь по отцу полька, моя девичья фамилия Пунинская. Но наше правительство не разрешило, поскольку не было сведений о родителях.

Когда отец, наконец, нашел меня, мне было уже 12 лет. В то время было так: родители обязаны были оплатить государству все расходы на содержание ребенка в детдоме. В полку, где служил отец, пустили шапку по кругу. Когда он выкупил меня, ему дали расписку: «Я, медсестра такая-то, действительно получила за содержание ребенка 3150 рублей».

Прошло столько лет, а я события того дня переживаю так, будто это случилось со мной вчера: таких счастливых моментов, где все звенит радостью, в жизни любого человека бывает не так уж много. Как только мы вышли из ворот детдома на Карла Маркса, 40, отец повел меня в Дом Ленинградской торговли на Невском проспекте: все детдомовское полетело в корзину для мусора - меня одели во все новое. Отец увез меня в Эстонию, где служил тогда. Его жену, Валентину Николаевну Столярову, я еще долго не могла заставить себя называть мамой, а сестру я Лиду избивала. За что? А за все! Такая у меня была детская ненависть за то, что отец и мать всегда были с ней рядом с рождения. Но потом, когда мы обе выросли, то родственные чувства вспыхнули как-то разом, и не было мне ближе и роднее человека, чем сестренка.

В 1955 году отца отравили служить в Кемерово. Там я закончила школу, поступила в пединститут, а после первого курса решила найти маму. Сама она, считая меня умершей, давным-давно прекратила поиски. И когда мы, наконец, увиделись, ей стало плохо, - у нее был сердечный приступ. Потом отношения складывались нормально, я часто ездила к ней в Питер, где она жила с семьей, но первые несколько лет мы были чужими друг другу людьми.

В 1964 году приехала по распределению в Алма-Ату и с тех пор работаю, не покладая рук на полторы, а то и на две ставки. В 1966 году я счастливо вышла замуж, родила дочь, два года назад похоронила супруга - Александра Филипповича Измайлова, с которым прожила полвека.

С 2010 года работаю в школе соцпедагогом. Я один из двух в Алматы учителей, которые имеют генеральную доверенность от управления образования Алматы для представления интересов несовершеннолетних детей в судах любой инстанции. Чтобы научиться выявлять источник тревожности детей, попавших в какую-то трудную ситуацию, мне пришлось в уже очень преклонном возрасте закончить факультет педагогики и психологии родного Кемеровского пединститута.

Никто не хотел умирать

Межгосударственный телеканал «Мир» снял документальный цикл «Помни блокаду», сбором материала (интервью с блокадниками) для которого занимались все страны, входящие в состав телерадиокомпании. Казахстан, разумеется, не стал исключением.

- Помню, как нарком иностранных дел Молотов по радио объявил о начале войны, - рассказывала ушедшая несколько лет назад Нина Ивановна Брук. - Мама горько заплакала, а до меня и младшей сестренки ужас тех дней не доходил до той поры, пока наша мама не вернулась с рытья окопов, куда ее отправили вместе с коллегами-учителями. Она была в ужасном состоянии: после обстрела с воздуха погибла находившаяся рядом с нею молодая красивая девушка.

Не верилось, что еще совсем недавно мы жили совсем другой жизнью. Накануне Нового 1941 года мы с семьей – отец-военнослужащий, мама, я,13-тилетняя шестиклассница, и моя сестренка - поселились в бывшем финском городе Териоки на берегу Финского залива. Жизнь была прекрасна - учеба, друзья, прекрасный дом, любовь родителей…

Когда началась война, через наш город стали перегонять скот внутрь страны, но мы, чтобы, как говорил папа, не сеять панику, тем более, что, по его словам, была «граница на замке», не сразу уехали в Ленинград. 30 июня 1941 года, как раз в мой день рождения, к нашему дому подъехал грузовик, в кузове которого сидели люди с узлами в руках, и нам велено было немедленно собираться в дорогу. Глубокой ночью доехали до какой-то деревушки, там нас уложили в каком-то помещении на полу. Мы спали, а мама стояла на улице и смотрела на огни покинутого нами города, где папа остался выполнять задание своего руководства по эвакуации людей. В Ленинград он нас забрал только на следующий день.

В городе было спокойно. Мы с сестрой ходили в кино, побывали в госпитале в Михайловском замке, который был переведен из Териоки. 8 сентября 1941 года мы с ней, возвращаясь из гостей, стояли на Театральной площади в ожидании машины, что бы уехать домой. Вдруг возле Мариинского театра раздался свист, затем взрыв, стало жутко! Это был первый фашистский снаряд, пролетевший над нашим городом. Потом были бесконечные обстрелы, бомбежки, появились проблемы с продуктами. Наступил голод. На нас с мамой и сестрой приходился 125-граммовый паек черного, липкого хлеба, на папу – 250 граммов. За хлебом обычно ездила я. На моих глазах люди менялись – у одних из них лица стали худыми, у других - отекшими и прозрачными. Временами кто-то из очереди падал на пол, но окружающие были к этому равнодушны.

Моя младшая сестренка никогда не выходила из дома, но однажды я взяла ее с собой, чтобы она могла подышать свежим воздухом. Когда вышла из магазина, она в полуобмороке сидела на земле. На лице у нее был написан ужас - по Фонтанке проезжали машины, груженные голыми трупами. С тех пор она не выходила на улицу.

Я же продолжала ходить в школу - прошел слух, что там будут кормить супом. Но оказалось, что для этого нужны были талончики на крупу и масло, однако обеспечить ими всех было невозможно. Перед глазами до сих пор стоит картина: мы, голодные и холодные, сидим за партами в пальто или же по несколько часов в бомбоубежище. В один из таких дней в квартале от нашей школы был разбомблен банк, и нас продержали в убежище несколько часов. После этого я перестала посещать школу: мама сказала, что если уж умирать, то вместе.

В один из дней, когда была объявлена воздушная тревога, мы с мамой были в убежище, а папа дежурил на крыше, весь дом внезапно содрогнулся. Оказывается, за стеной убежища упала и не взорвалась фугасная бомба. Через пару часов солдаты под руки привели сотрясающегося от нервного шока отца: бомба пролетела всего в нескольких сантиметрах от него. Мы с сестренкой не осознавали ужас, пережитый им, и нам его состояние в тот момент показалось забавным. Но когда до моего сознания дошло, что вся наша семья могла погибнуть, у меня началась истерика: я кричала, что не хочу умирать! Отец решил отправить нас по Ладоге в тыл. Мама была против, она не хотела оставлять его одного, тем более, что снабжение города продовольствием постепенно налаживалось (мы, как иждивенцы, стали получать по 200, а папа - 400 граммов хлеба приличного качества), но он был непреклонен. 23 февраля 1942 года мы выехали из города в грузовике с крытым кузовом, но на подходе к озеру в 20 метрах от нашей машины разорвался снаряд, идущая перед нами машина вместе с людьми ушла под лед.

Затем была нелегкая жизнь в эвакуации. Мама жала хлеб, мы с сестрой вязали снопы. Колхоз был небогатым. На трудодни выдавали всего по 300 граммов хлеба, постоянно хотелось есть, но зато было тихо над головой, а это было главным.

После снятия блокады мы вернулись в Ленинград. Я закончила школу, а в 1952-м - Ленинградский медицинский институт, вышла замуж и вместе с мужем, врачом-рентгенолом Львом Бруком, тоже выпускником нашего института, была направлена на работу в село Канайка Восточно-Казахстанской области в психиатрическую больницу.

Так мы и остались жить в Казахстане. С 1958 года по 2001 год работала психиатром в Республиканской психиатрической больнице. В 2002 году мы с мужем справили золотую свадьбу. Воспитали двоих дочерей – музыкантов…

В ожидании смерти

Валентине Виннер было 14, когда началась война. Ее семья должна была выехать в эвакуацию в конце августа 1941 года на последнем поезде, уходившем с Московского вокзала.

- По дороге наш эшелон разбомбили и мы пешком, проселочными дорогами, возвращались в Ленинград, - вспоминала Валентина Шарифовна незадолго до смерти (ее не стало в июле 2015 года).- Шел проливной дождь, ноги утопали в грязи, в 6 утра мы пришли в село Ивановское. В брошенных хозяевами домах что-то на ходу поели, а через три часа там уже были немцы.

Фашисты приближались к окраинам Ленинграда, но мы надеялись, что немцы будут вскоре разгромлены и город не отдадут оккупантам. В первые дни и месяцы блокады мы прятались от бомбежек и обстрелов в бомбоубежище по улице Чайковского. Это был длинный большой подвал со сводчатым потолком и каменным полом. Во время налетов здесь было очень тихо, и мы, прислушиваясь к стуку метронома, ждали, когда же будет отбой тревоги, и наступит какая-то передышка в бесконечном страхе за жизнь. После бомбежки было очень страшно выходить на улицу. Кругом груды обрушенных стен, порванные провода и - гробовая тишина.

Вспоминается, как под грохот вражеских обстрелов мы встречали в бомбоубежище 7 ноября. В магазине на углу улиц Моховой и Чайковского купили шампанское и консервы «Снатка». Это все, что было в продаже.

В домах уже не было электроэнергии, воды, не работала канализация. А потом наступил страшный голод. Мы настолько ослабели, что уже не обращали внимания на бомбежки и обстрелы, и не бежали больше в бомбоубежище, а просто молча ждали смерти. От папы, который в сентябре 1941-го ушел защищать Ленинград, мы успели получить только одно письмо. Он погиб в ту же осень.

Нормы отпуска хлеба иждивенцам снизились до 125 грамм в день на человека, а нас у матери трое. Большую часть дня мы лежали в постели, старались меньше двигаться, чтобы сберечь силы.

Блокадный Ленинград запомнился мне весь в сугробах, на заваленных снегом тротуарах были протоптаны узкие тропинки, дома были разбиты или и изуродованы обстрелами, на улицах лежали замерзшие трупы людей, погибших от голода.

Печку-буржуйку мы топили мебелью, книгами, журналами и всяким хламом. Мама приносила черную сладкую землю со сгоревших Бодаевских продовольственных складов, мы ее кипятили, отстаивали, а потом пили. Ели холодец из столярного клея, когда удавалось его купить или на что-то выменять. В те дни мне казалось, что уже нигде не едят досыта, а белого хлеба больше не существует вообще. Потом, когда я уже сама стала мамой, мои дети никогда не оставляли пищу в тарелках.

В те страшные блокадные дни я помню себя худой слабой девочкой с цингой, болячками, коротко остриженными волосами, где копошились вши, а ведь раньше у меня были длинные косы. Сколько лет прошло с той поры, а я до сих не могу без слез вспоминать об этом.

….2 апреля 1942 года наша семья была эвакуирована из Ленинграда по дороге Жизни….

«У жизни есть имя – Юля»

- 8 сентября я, как всегда шла в свой медицинский техникум, - вспоминала алматинская пенсионерка Антонина Васильевна Галяпина, встретившая блокаду 16-летней студенткой-медичкой. - И вдруг небо почернело – начался налет, половина неба оказалась в страшном зареве, на наших глазах рушились дома, гибли люди... В этот день разбомбили Бадаевские склады, где был сосредоточен весь продовольственный запас города. С этого момента и началась для нас блокада: Какой после этого техникум? Нас всех отправили в госпиталь выхаживать раненых.

Из нашей семьи все ушли на фронт. Остались только мы с сестрой, да еще к нам пришла наша тетя со своими девятимесячными близнецами.  

К октябрю уже начали снижать норму хлеба. Дошло до 125 грамм на человека, служащие, правда, получали по 250. До декабря еще было терпимо, а когда наступили холода, начался такой голод, что люди уже и ноги передвигать не могли. Но в булочную каждый старался ходить сам, даже дети не доверяли родителям свои карточки. Ее потеря или кража означала верную смерть, ее ведь не восстанавливали.

Не было ни отопления, ни освещения. Когда тетя с сестрой уходили добывать дрова для буржуйки, я оставалась с детьми. Они кричали бесконечно, я – вместе с ними. Вначале малышам давали соевое молоко, потом и оно исчезло, кормить их стало нечем. Одна девочка умерла, мать унесла ее на кладбище, а сама ушла на фронт и почти сразу погибла. Когда умерла другая девочка, я оттащила ее на веревочке на улицу Надеждинскую, где собирали трупы.

Однажды я и сама была на волосок от смерти. Это было в конце ноября. Над нами жила уборщица из хлебного магазина. Однажды она попросила за кусочек хлеба привезти ей дрова. С утра сестра меня нарядила в мамино пальто, я взяла санки и пошла. Пока добралась от Невского проспекта до Гороховой улицы, очень устала и ослабла. С нагруженными санками дошла до моста на Фонтанке, а дальше уже не могла идти, легла на эти дровишки и стала умирать, вернее, замерзать – мороз тогда был под сорок. К счастью, мимо пробегала моя школьная подружка Юля. По сравнению с нами она была ничего, потому что отец у нее был начальником госпиталя, и их семья не так голодала. Юля и притащила меня домой.

Когда стало совсем уж невмоготу, мы с сестрой решили уйти на фронт. Но мне отказали, я была слишком истощена, сестра из-за отеков казалась полнее и ее взяли, она дошла до Берлина. К весне стали немного приходить в себя. Сосед со второго этаж пристроил меня работать медсестрой на военный завод. Эвакуировали нас в конце 1942-го. Меня просили не уезжать, но сестра двоюродная буквально утащила меня в Алма-Ату, где и нашла свое счастье - здесь вышла замуж.

«Бабушку я считал чокнутой – она отказалась от мяса!»

Варвара Арсентьевна Диброва ушла из жизни в этом году из жизни, успев отметить свое 103-летие. До последних дней эта удивительная женщина сохранила ясную память – она помнила блокаду от первого до последнего дня по датам.

- Погибали от голода и холода в первую очередь почему-то мужчины, - рассказывала она. - Женщины, особенно те, что были в теле, держались дольше. Я и двое моих детей спаслись благодаря запасам матери: имелся запса дровишек, мешок картошки, три килограмма сухарей, килограмм сахара, печеньице, а еще мы меняли золото на дурынду - подсолнечный жмых. Многие предлагали мясо, но мы не брали - знали, что это человечина. Детям я повесила на шею мешочки с кусочками сахара и сухарей. Как только начиналась воздушная тревога, они хватали его и бежали в бомбоубежище. Вот так и выжили.

Известный эндокринолог, профессор НГМУ им. С.Асфендиярова Михаил Ефимович Зельцер считает, что он тоже выжил потому, что ему повезло с родственниками: семья в трагические дни блокады оказалась на редкость сплоченной.

- Когда началась блокада, мне шел 11 год. Школы где-то до ноября еще работали. Как только переменка - сразу начинались разговоры: а вот если бы всю парту заставили едой, съел бы или не съел? При этом мы, дети, вместе со взрослыми припадая к радио, передающему сводки с фронта, свято верили, что блокада вот-вот закончится. Для ребят моего возраста сомнений не было – Ленинград не сдадут, немец будет побежден.

В декабре начался страшный голод. Вши, цинга, поели всех котов и крыс, из столярного и сапожного клея лепешки пекли. Говорили, что в городе есть случаи людоедства, но сам я ни разу не сталкивался с этим. У нас во дворе была станция Скорой помощи, у ее дверей каждое утро лежало несколько трупов, они всегда были целыми.

Я жил у деда с бабкой, и мы все выжили благодаря моему самому младший дяде. Он, единственный из семьи, зимой 1942-го был еще в силах ходить - рюкзак на плечи и пошел отовариваться. А так погибли бы, конечно. Другой сын моей бабушки воевал на Ленинградском фронте. Однажды, в самый разгар голода, он приехал на побывку. С собой привез кусок сала. У нас глаза чуть не выпали, а в бабушка не стала есть – она строго соблюдала библейские законы: евреи не едят свинину. Это сейчас я понимаю, какая железная воля была у человека, а тогда подумал про нее, что она с приветом.

P.S. Многие из выживших блокадников, замечено, - активные долгожители.

- Мне часто приходится слышать вопрос: «Вот вам без малого 80, но вы выглядите, максимум на 65, и продолжаете учительствовать. В чем секрет?» – говорит 77-летняя учительница Галина Федоровна Измайлова.

- Я отвечаю, что не знаю ответа на этот вопрос. Может быть, в особой диете? Последние 20 лет ем один раз в день - вечером. Утром чашечка кофе, и до самого ужина ни чая, ни глотка сока или воды. А еще я трудоголик. В трудные 90-е, когда учителям задерживали зарплату, пошла подрабатывать уборщицей в общежитие шоферов: мыла полы до уроков или после них. Спорт занимает не последнее место в моей жизни. В молодости входила в молодежную сборную СССР, изъездила с ней всю страну. Времени на дурные мысли не было. Тренировка в 6 утра, потом школа, после обеда снова тренировка. Ну и заботы о любимой семье, конечно. Может быть, нас, детей блокады, быть всегда в тонусе и активно находить поводы радоваться, заставляет то, что мы, пройдя на миллиметр от смерти, с детства научились ценить жизнь?

галинаГалина Федоровна Измайлова

Самые интересные статьи в нашем telegram logo Telegram-канале
Понравилась статья? Расскажите друзьям:
Просмотрено: 37 раз
При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна - www.rezonans.kz
При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.
Свидетельство о постановке на учет, переучет периодического печатного издания, информационного агентства и сетевого издания №16873-СИ от 31.01.2018г. выдано Комитетом информации министерства информации и коммуникаций РК.
© 2018 Информационно - аналитический портал "РЕЗОНАНС" Все права защищены. Разработано веб-студия "IT.KZ"
Яндекс.Метрика